25 января 2015 г. прошла очередная встреча студентов и преподавателей. Тема: Совесть и Истина.

Цитаты  из книги Бенедикта ХVI: "Ценности в эпоху перемен" (2005):

Вопрос о совести стал сегодня центральным вопросом морали и ее познания; в особенности это относится к католическому моральному богословию. Этот спор идет вокруг понятий свободы и нормы, самоопределения и определения другого через авторитет. Совесть предстает оплотом свободы против ущемления бытия авторитетом. При этом противопоставляются две концепции католичества: обновленное понимание его сущности, раскрывающее христианскую веру на основе свободы и в качестве принципа свободы, и устаревшая «дособорная» модель, якобы подчиняющая христианское бытие авторитету, нормирующему жизнь вплоть до самых интимных ее сторон и тем самым пытающаяся сохранить свою власть над людьми. Таким образом, представляется, что друг с другом борются две противоположные модели — мораль совести и мораль авторитета; в этом случае свободу христианина спасает исконное положение нравственной традиции, гласящее, что совесть есть высшая норма, которой человек должен следовать — даже вопреки авторитету. Если авторитет (а в данном случае — это учительный магистериум) высказывается на темы морали, значит, его высказывания дают совести материал для вынесения собственного суждения, но последнее слово должно оставаться при этом за совестью. Некоторые авторы сводят идею того, что совесть представляет собой последнюю инстанцию, к формуле ее непогрешимости.

Здесь, однако, может возникнуть возражение. Всегда ли право суждение совести или то, что за него принимается, всегда ли оно непогрешимо, это вопрос другой. Если дело обстоит так, значит, истины не существует — по меньшей мере, истины в вопросах морали и религии, то есть в области подлинных основ нашего существования. Ведь суждения совести противоречат друг другу. В таком случае остается лишь истина субъекта, которая сводится к его искренности. От субъекта нет тогда пути к целому и общему. Осознав это до конца, приходишь к выводу, что в этом случае нет и подлинной свободы и что предполагаемые суждения совести — лишь отражение социальных данностей. А это должно вести к пониманию того, что, противопоставляя свободу и авторитет, мы упускаем из виду нечто еще более глубокое: имеет ли свобода, а значит, и человеческое бытие какой-либо смысл?

Поэтому, очевидно, становится понятно, что вопрос о совести действительно подводит нас к центральной моральной проблеме и тем самым — к вопросу о суще­ствовании человека вообще. Я попытаюсь представить этот вопрос не в строго понятийной форме, то есть достаточно абстрактно, но пойти «нарративным» путем, рассказав для начала историю моей собственной встречи с этой проблемой. Впервые со всей настоятельностью эта проблема встала передо мной в начале моей академической деятельности. Один мой коллега—он был старше меня и его всерьез волновало тяжелое положение христианства в нашу эпоху — высказал в диспуте мнение, что мы должны быть благодарны Богу за то, что Он дает столь многим людям возможность со спокойной совестью быть неверующими. Ведь если бы у них открылись глаза и они уверовали, то были бы не в состоянии вынести в нашем мире груз веры и связанных с ней моральных обязанностей. Идя же со спокойной совестью другим путем, они еще могут спастись.

В этом утверждении меня шокировала, прежде всего, не идея совести, заблуждающейся по попущению Бога, чтобы при помощи такой уловки спасти человека, а можно сказать, идея ослепления, посылаемого Богом человеку ради его спасения. Я не мог согласиться с мнением, что вера представляет собой тяжкое бремя, с которым могут справиться только сильные люди, что она — наказание или, по крайней мере, чрезмерное требование, которое нелегко выполнить. Получается, что вера не содействует, а мешает спасению. Получается, что нужно радоваться, если на тебя не возложено бремя веры и тебе не нужно влачить ярмо католического вероучения о морали. Тогда истинная благодать и верный путь к спасению дает заблуждающаяся совесть, облегчая жизнь и указывая человеку более пригодный путь. В таком случае отсутствие истины, отход от нее лучше для человека, чем сама истина; не истина делает свободным, а именно от истины следует освободиться. Человеку более естественно быть во тьме, чем в свете, а вера — не благой дар благого Бога, а, скорее, роковое невезение. Если это так, то как можно радоваться вере? И тем более отважиться передавать ее другим? Не лучше ли их не вести к вере и даже удерживать от нее? Подобного рода представления в последние десятилетия в значительной мере парализовали готовность людей к евангелизации. Тот, кто воспринимает веру как тяжкое бремя, как чрезмерное моральное требование, не должен звать за собой других — ему проще предоставить их предполагаемой свободе их чистой совести.

Мой собеседник был искренне верующим, и, я сказал бы, строгим католиком, выполнявшим свой долг убежденно и тщательно. Но при этом он делился внушающим беспокойство опытом веры, распространение которого будет смертельным для веры. Широко распространенное почти физическое отвращение, внушаемое многим тем, что они считают «дособорнъш» католичеством, основано, но моему убеждению, на встрече с такой верой, которая воспринимается лишь как бремя.

Здесь, конечно, встают вопросы принципиального характера: может ли такая вера быть настоящей встречей с истиной? Так ли печальна и невыносима истина о человеке и Боге, или же истина все же не в преодолении такой закономерности? Разве истина не в свободе? Но куда тогда ведет свобода? Какой путь она нам указывает? В конце нашего разговора мы вернемся к этим основным проблемам христианского бытия в современную эпоху, но сначала обратимся к нашей центральной теме, к вопросу о совести. Не следует отождест­влять совесть человека с самосознанием «я», с его субъективной уверенностью в себе и его моральным поведением. Это сознание, с одной стороны, может быть просто отражением социального окружения и распространенных мнений. С другой стороны, оно может указывать на недостаток самокритики и внимания к глубинам собственной души. Этот вывод подтверждают последствия падения марксистских режимов в Восточной Европе. Самые чуткие и мудрые представители освобожденных народов говорят о невероятном душевном хаосе, наступившем за годы духовного упадка, о притуплении морального чувства — это представляет собой более серьезную утрату и опасность, чем имевший место экономический ущерб.

Об этом красноречиво говорил летом 1990 года, в начале своего служения, Патриарх Московский. Он сказал, что способность восприятия у людей, живших в системе обмана, затемнилась. Общество утратило способность к милосердию, и человеческие чувства пропали. Слова «мы должны вернуть общество к вечным моральным ценностям» означают, что необходимо вновь развить в людских сердцах почти утраченный слух к словам Божьим. Заблуждение, заблуждающаяся совесть удобны лишь в первый момент. Затем онемение совести, если с ним не бороться, превращается в лишение мира человеческого облика и смертельную опасность.

Иначе говоря: отождествление совести с поверхностным сознанием и сведение человека к его субъективности не освобождает, но порабощает, делает нас полностью зависимыми от господствующих мнений и день ото дня снижает сам уровень преобладающих точек зрения. Тот, кто приравнивает совесть к поверхностной убежденности, отождествляет ее с мнимо-рациональной уверенностью, сотканной из чувства собственной непогрешимости, конформизма и лени. Совесть деградирует, становясь орудием самоизвинения, а ведь должна представлять собой прозрачность субъекта для божественного и таким образом — подлинное достоинство и величие человека. Сведение совести к субъективной уверенности означает одновременно отход от истины.

(…)Августин говорит: «Мы не могли бы судить, что одно лучше, нежели другое, если бы в нас не было заложено основное понимание добра»15.

Это означает: первый, можно сказать, онтологический слой феномена совести состоит в том, что в нас заложено некое подобие исконного воспоминания о добром и об истинном (то и другое тождественно); что в бытии созданного богоподобным человека есть внутренняя тенденция к тому, что соответствует Богу. Само бытие человека по своему происхождению согласуется с одним и противоречит другому. Этот анамнез, воспоминание происхождения, вытекающее из соответствующей Богу конституции нашего бытия, не есть понятийно артикулированное знание, кладезь неких содержаний,

которые можно вызвать в память. Это, так сказать, внутреннее чувство, способность распознавать заново, так что человек, к которому это чувство обращено, а также не бегущий от себя самого человек распознает в себе его эхо. Он видит: это то, на что указывает человеческое существо и к чему оно устремлено.

 

Undefined